Жук в муравейнике
Это все не смотря на то, что к своим 28 она успела побывать модным дизайнером, стать меценатом, основала свою арт-галерею, а не так давно приступила к обязанностям главного редактора журнала «Pop»
Конечно, ее можно было заметить на некоторых светских мероприятиях, но особо она нигде не «светилась». Поиск ее фотографий до 2008 года дал довольно скудные результаты: всего лишь пару кадров еще с тех времен, когда она встречалась с одним российским теннисистом, который одно время считался номер один в мире. Сегодня теннисист уже в прошлом, и его место занял 42-летний Роман Абрамович, российский олигарх, занимающий 8-е место среди самых влиятельных людей по версии журнала «Vanity Fair».
А прошлым летом Жукова сделала нечто, что навсегда избавило ее от имиджа неприметной богатенькой девочки. Она открыла Центр Современной Культуры в Москве, более известный как «Гараж», получивший свое пристанище в переобустроенном Бахметьевском автобусном парке. Неожиданно Даша (это уменьшительное от русского имени Дарья) оказалась сразу и везде: в июне 2008 ангажировала Эми Уайнхаус на открытие Гаража; вошла в комитет галереи Серпентин в Лондоне и в сентябре провела их ежегодный благотворительный аукцион; в феврале 2009 свела дружбу с Лари Гагосяном на открытии галереи в Риме; в марте сидела в первом ряду на Парижской неделе моды …
Ее статус определенно изменился. Теперь фотографий с ней предостаточно: папарацци Нью-Йорка буквально преследуют ее. Интерес к Жуковой – которая охотно рассказывает о том, что, имея дома в Москве и Лондоне, большую часть времени проводит в самолетах – никакая не мистика. Она появилась как раз вовремя – когда все взгляды были обернуты на Матушку Россию, нового влиятельного игрока на мировой арене, – и тотчас получила статус одной из представительниц российской элиты. Хотя есть и те, кто считает, что единственным, что привлекло ее в Абрамовиче, был его тугой кошелек. Но отец Жуковой, владевший нефтяными компаниями до их диверсификации, на секундочку, тоже вполне себе олигарх.
«Гараж» – первый постоянный музей искусств такого масштаба в Москве, на открытии которого были представлены работы художников Ильи и Эмилии Кабаковых, вслед за ними последовала коллекция импрессиониста Франсуа Пино и совместная выставка Дэвида Линча и Кристиана Лабутена. И последняя, но не по значимости, деталь – Жукова и сама выглядит на миллион баксов (ну или, если вам так угодно, рублей).
Что привлекает в Жуковой больше всего, так это то, что, постоянно сталкиваясь лицом к лицу со всевозможными соблазнами, она до сих пор не потеряла голову и твердо стоит на земле. Во время интервью в баре отеля Ритц в Париже Жукова призналась, что ей нравится Лили Ален: «Я читала интервью, которое она дала Дамьену (Хирсту), – объяснила она, ссылаясь на февральский номер журнала «Interview». – По-моему, она очень забавная. Было неожиданно приятно наконец-то услышать из уст девушки, что ей на самом деле нравится весело проводить время. Меня порой раздражает, когда какая-нибудь девица говорит: «Я совсем не тусовщица. Просто не знаю, как так получается, что фотографы постоянно ловят меня именно в те моменты, когда я валяюсь на полу с размазанной по лицу помадой и вываливающейся из моей сумочки бутылкой шампанского». Для справки, сама Жукова во время интервью потягивала шампанское, а чуть позже перешла и на водку.
Дерек Бласберг (ДБ): Я должен признаться, что ты на самом деле не такая, как я себе представлял.
Даша Жукова (ДЖ) : Звучит угрожающе.
ДБ: Нет! Я не имел в виду ничего плохого. Просто когда слышишь о богатой и влиятельной русской женщине, не возникает ассоциаций с кем-то милым и открытым.
ДЖ: А какие возникают ассоциации?
ДБ: В голове всплывает образ эдакой злодейки из фильмов про Бонда. Еще я думал, что ты разговариваешь с акцентом, и представлял тебя такой неприступной, высокомерной… и почему-то на высоченных каблуках и в очень узкой юбке-карандаш. Ну, ты понимаешь, это сила стереотипов.
ДЖ: Да, но они такие устаревшие! Мне кажется, это напрямую связано с Российской историей, особенностями жизни женщин в этой стране, и тем фактом, что целым поколениям женщин пришлось самим защищать себя и своих близких. Женщины поколения моей бабушки должны были выживать в условиях войны. И им пришлось быть жесткими, иначе бы они попросту погибли.
ДБ: А сейчас русские женщины более расслабленные и раскрепощенные?
ДЖ: Ну, давайте не будем обобщать – все-таки мы говорим о целой нации. Я действительно считаю, что новое поколение русских не такое суровое, как предыдущие. Но у них есть свои – совсем другие – проблемы.
ДБ: Что ты чувствуешь, когда тебя называют символом этого нового поколения Россиян?
ДЖ: Дело в том, что я выросла в Лос-Анджелесе, поэтому у меня была уникальная возможность пожить в коммунистической России и узнать жизнь с этой стороны, а затем, после переезда в Америку в совсем юном возрасте, пожить совсем другой жизнью. И, на самом деле, я не ощущаю себя полноценной частью этого, как Вы его называете, нового поколения русских.
ДБ: Что больше всего тебя поразило, когда ты переехала в Калифорнию?
ДЖ: До того, как переехать в Калифорнию, я жила в Хьюстоне, Техас. Это было какое-то безумие. Первое, что я попробовала в США – колечки “Froot Loops». И я подумала «ЧТО это? В России мы никогда не ели цветные колечки на завтрак». Я-то привыкла к блинчикам с мясом. Да и вообще, абсолютно все было совершенно по-другому.
ДБ: Погоди, а как ты оказалась в Хьюстоне?
ДЖ: Моя мама на тот момент разошлась с отцом. По профессии она молекулярный биолог, и ей не нравилось положение дел в медицине в России и отношение к ученым. Когда коммунизм рухнул, для того, чтобы как-то жить, приходилось иметь дело, как бы это помягче сказать, с проходимцами. -Авторские права на эту статью принадлежат сайту do-nuts.ru- Очень многое стало «ничейным» – бери, что хочешь – из-за этого иерархия в обществе ненормально сместилась, и моя мама не смогла найти в ней свое место. Если раньше существовала группа образованных людей – так называемая интеллигенция, имеющая определенный вес в обществе, то в тех условиях на первое место вышли и стали цениться совсем иные качества, необходимые для того, чтобы нормально существовать в сложившихся условиях. Она же такие правила игры принять не захотела, не смогла стать частью всего этого, поэтому и нашла работу в Хьюстоне, где у нее были родственники. А у меня не оставалось другого выбора, кроме как последовать за ней.
ДБ: Ясно. Ты поехала за фруктовыми колечками
ДБ: Именно. Я на самом деле тогда жила с ощущением вечного Диснейленда.
ДБ: Почему?
ДЖ: Наверное, из-за скудности моих знаний об Америке, которые я получила в детстве. Я едва ли не ждала, что у трапа самолета меня будет встречать Микки Маус. Мы 2 года прожили в Хьюстоне, а потом переехали в Лос-Анджелес.
ДБ: Тебе понравилось в Калифорнии?
ДЖ: На самом деле я сильно ругалась с мамой из-за этого переезда. Когда она мне сообщила эту новость, я очень разозлилась, потому что считала Хьюстон лучшим местом на Земле. Я даже угрожала уйти от нее и жить самостоятельно, лишив ее родительских прав, если она попытается заставить меня переехать. Мне тогда было, наверное, лет 12. Но, как только я попала в Калифорнию, то сразу же в нее влюбилась.
ДБ: Ты жила в Калифорнии довольно долго – до окончания школы и поступления в Университет.
ДЖ: Да, я поступила в Университет в Санта-Барбаре. Это было чудесное время, возможно, самое веселое в моей жизни на данный момент. Это был такой… типично американский опыт.
ДБ: А что ты изучала в Университете? Порой я забываю, какая ты на самом деле умная.
ДЖ: Я изучала медицину, славистику и литературу.
ДБ: Во время учебы ты часто бывала в Москве?
ДЖ: Нет, я не была в России где-то лет десять. Я уже училась на первом курсе колледжа, когда мой отец вернулся обратно в Россию, и я поехала к нему в гости. Было весело. Тогда я даже и мысли не допускала, что когда-нибудь захочу переехать жить в Россию. Но на последнем курсе я поняла, что не хочу оставаться в Лос-Анджелесе. Мне хотелось перемен. Поэтому я закончила последний семестр уже в России.
ДБ: Тебе там понравилось?
ДЖ: Да. И я всерьез задумалась о переезде в Россию насовсем. Но случилось так, что мы вдвоем с моей подругой Кристиной (Танг) организовали компанию по выпуску одежды (Kova & T – линия одежды, производимая в Лос-Анджелесе). Я познакомилась с Кристиной еще в школе, и мы с ней были лучшими подругами, пока я жила в Калифорнии.
ДБ: Тебя отговаривали от затеи с запуском собственной линии одежды?
ДЖ: Еще как. Вообще, у меня такое ощущение, что, за чтобы я не взялась, все тут же начинают меня отговаривать от этого.
ДБ: Ты имеешь в виду профессионалов или своих друзей?
ДЖ: Да всех. Большинство людей говорило мне что-то в духе: «Не суйся в эту индустрию. Ты сама не понимаешь, во что впутываешься. На самом деле это не то, чему ты должна посвятить свое будущее».
ДБ: Судя по всему, ты их не послушалась. То есть, ты начала свой бизнес еще в Лос-Анджелесе, и продолжила уже Москве. А как ты очутилась в Лондоне?
ДЖ: Я всегда знала, что должна добиться чего-то в медицине, поэтому я переехала в Лондон для изучения гомеопатии. Альтернативная медицина в Англии имеет очень древнюю историю – возможно, это связано с тем, что фармацевтическая промышленность там не так сильно развита, а гомеопатия изучалась и развивалась на протяжении многих веков. В общем, я переехала жить в Лондон, но очень часто приезжала в Москву.
ДБ: С кем ты проводила время в Москве?
ДЖ: Большую часть времени я проводила с отцом и моими братьями, потом у меня появился бойфренд в России – теннисист. Я сама не знаю, как так получилось, но несколько лет спустя мы расстались, в моей жизни появился другой мужчина, и я окончательно перебралась в Лондон.
ДБ: Я так и думал: все дело в новом бойфренде. Ты же сейчас говоришь о Романе Абрамовиче? Ты познакомилась с ним в Лондоне?
ДЖ: Нет, мы были знакомы до этого
ДБ: А где он сейчас живет?
ДЖ: В Москве
ДБ: Поэтому твой Центр Культуры находится именно в Москве? А как так получилось, что ты от гомеопатии вдруг перешла к искусству?
ДЖ: По поводу музея: я как-то зашла в это удивительное здание (построенный в 1920х годах автобусный парк архитектора Константина Мельникова) и узнала, что некоторые люди заинтересованы в том, чтобы превратить его в некий арт-объект. Самим им не хватало ни времени на это, ни увлеченности, чтобы в плотную заняться этим проектом, но я поняла, что идея сама по себе – прекрасная. На самом деле, если бы эти люди делали все самостоятельно, то потенциал этого проекта не был бы раскрыт полностью, именно поэтому я решила, что я должна им в этом помочь. У меня было гораздо более цельное понимание того, как все в итоге должно получиться, и я сумела организовать группу, которая все сделала именно так, как я представляла. Мне понравилось само место – как только я зашла внутрь того, что сейчас называется «Гараж», у меня в голове сразу появилась цельная картина того, как все нужно устроить. Девять месяцев спустя Эмми Уайнхаус уже выступала на открытии.
ДБ: Я же был там. Это было что-то нереальное, правда. Я стоял в первом ряду и буквально визжал от удовольствия от происходящего на сцене… мне немного неловко из-за этого.
ДЖ: Мы совсем недавно обсуждали это. Никто ведь не верил, что она приедет. Я, наверное, поседела от стресса и постоянных переживаний, так как не было никакой уверенности в том, что она согласится. Я до сих пор удивляюсь, что Эмми все-таки приехала на открытие.
ДБ: Ты с ней познакомилась?
ДЖ: Естественно. Она оказалась довольно милой.
ДБ: Теперь ты основательно укрепилась в мире искусства. А как у тебя возник интерес именно к современному искусству?
ДЖ: Мой отец всегда интересовался архитектурой, но особенно ему нравилось современное искусство, что было достаточно неотипично для русского человека его возраста. Это на меня безусловно очень повлияло. В России, вообще, преобладает интерес к импрессионизму и другим периодам, известным благодаря учебной литературе. Мой отец всегда принимал самое непосредственное участие в проектировании и обустройстве всех своих домов и у него всегда на стенах были развешаны довольно интересные картины. Еще, так вышло, что многие из моих друзей тем или иным образом связаны с искусством, среди них много начинающих художников. И все это в совокупности и способствовало моему увлечению современным искусством. А потом появился музей, и я погрузилась во все это с головой. Чем больше я узнавала, тем больше мне это нравилось.
ДБ: Тебе доставляло удовольствие проектирование «Гаража»?
ДЖ: Проектирование и планирование – то, что мне нравится больше всего: видеть, как твои идеи воплощаются в жизнь. Я очень довольна уже прошедшими выставками, например, выставкой Кабакова прошлой осенью и коллекцией работ Дамьена Хирста, Джефа Кунсес и других замечательных авторов, собранной Франсуа Пино, которая проходит сейчас. Меня по-настоящему захватила работа по превращению «Гаража» в культурный центр.
ДБ: Можно сказать, что ты занимаешься распространением изобразительного искусства среди российского населения!
ДЖ: Да, я думаю, очень важно то, на чем воспитываются дети, даже если это происходит у них на бессознательном уровне. Россия, бывшая в культурной изоляции довольно долгое время, остро нуждается в таком культурном центре. Мы сфокусированы на обучении и проводим различные мастер-классы , лекции, как для детей, так и для взрослых. Мы хотим привлечь детей, их родителей, бабушек и дедушек – целые семьи! Даже тех людей, которые относятся к современному искусству с какой-то ненавистью. Бесспорно есть определенная доля скептицизма в отношении к современному искусству в России.
ДБ: Тебе кто-то помогает? Я часто вижу тебя в обществе Лари Гагосяна.
ДЖ: Он просто мой друг. Но к музею он не имеет никакого отношения.
ДБ: А я не это имел ввиду. Просто я заметил, что некоторые представители артистических кругов, имеющие наибольший авторитет, далеко не сразу признают более молодых деятелей искусства, но к тебе питают определенную симпатию.
ДЖ: В Москве есть другие музеи современного искусства, но ни один из них нельзя назвать международным. Мне кажется, что многие художники, галеристы и коллекционеры приезжают в Москву с желанием организовать свои показы, заинтересовать российскую аудиторию. Но, если до этого момента у них не было такой возможности, наш музей им эту возможность дал. И, как следствие, они стали активно поддерживать его развитие, и меня заодно.
ДБ: У тебя случались неприятные ситуации, когда кто-то вел себя недружелюбен по отношению к тебе?
ДЖ: Нет, пока такого не было. Хотя скорее всего люди просто не станут говорить что-то плохое мне в лицо.
ДБ: Наверное нет, но уж за твоей спиной…
ДЖ: Одним из положительных моментов моей жизни до того как я попала в мир искусства т оказалась в самой гуще событий, была полная изоляция подобного. Мне не приходилось выслушивать многочисленные сплетни и уж тем более быть их объектом. Но когда ты варишься во всем этом… приходиться принять это как неотъемлемую часть такой жизни.
ДБ: Когда ты изучала гомеопатию, думала ли ты, что когда-нибудь станешь героиней светских хроник?
ДЖ: Нет. И точка. И, если уж на то пошло, я не считаю себя завсегдатаем светских хроник.
ДБ: Но вот, что и отличает тебя от многих. Ты как будто совершенно не осведомлена о возможностях, которые лежат на поверхности и ждут пока ты их заметишь. Особенно сейчас, когда ты стала главным редактором журнала «Pop».
ДЖ: Мне кажется, именно из-за этого я и стала так часто появляться на страницах светских хроник.
ДБ: Давай немного поговорим о «Pop». Далеко не все, что об этом писалось, соответствует действительности, я прав?
ДЖ: Да, вокруг этого витало много слухов. Сегодня утром я услышала еще один: якобы я купила «Pop», но это же абсурд. С какой стати мне покупать его? Я – редактор, и мне за это платят зарплату – все обстоит именно так, и не как иначе.
ДБ: А ты читаешь то, что о тебе пишут?
ДЖ: Да, иногда просматриваю. Иногда мне кажется, что ко мне несправедливо жестоки. Но люди свободны говорить все, что думают, и мне приходиться с этим мириться – плохие новости продаются лучше, чем хорошие.
ДБ: То есть ты не плачешь в ванной и не бьешься головой о стену с криками «Я хотела совсем не этого!»
ДЖ: Нет, конечно же, нет. Если абсолютно посторонний человек пишет об мне что-то заведомо лживое или оскорбляет меня в своем блоге или на страницах таблоида, я не принимаю это близко к сердцу. Но на самом деле пресса не так плохо ко мне относится, так что не стоит делать из меня эдакую страдалицу. Ну, подумаешь, пару раз меня назвали тусовщицей и светской львицей…
ДБ: Как они посмели!
ДЖ: …и тем самым пошатнули мой авторитет как знатока искусства. Но ведь у меня действительно есть образование в этой сфере, я на самом деле разбираюсь в искусстве. Да, я действительно посещаю разные вечеринки. Я люблю хорошо повеселиться. И я понимаю, откуда пошли такие разговоры обо мне.
ДБ: Так же под сомнение ставились твои возможности, как редактора журнала.
ДЖ: Да, на этот счет было много сомнений. На самом деле я долгое время хотела издавать свой журнал. Мы с моей подругой Олимпией Скэрри даже разработали концепцию нового журнала. Мы изготовили макет и даже хотели пустить его в тираж. Он был совсем не такой, как «Pop». Мы планировали выпускать его раз в год, да и внешне он сильно отличался. Но когда возникла возможность поработать в уже готовом издании с полностью укомплектованной редакцией и всей необходимой инфраструктурой, я решила, что будет глупо даже не попробовать поучаствовать в этом.
ДБ: А какая была твоя первая реакция на это предложение?
ДЖ: Что-то в духе «Ни за что. Мне это не нужно».
ДБ: Почему? Тебе не хотелось принимать на себя чей-то «чужой» журнал?
ДЖ: Дело даже не в этом. Да, я читаю модные журналы, но не могу сказать, что хорошо в этом разбираюсь. Я не из этого мира. Я не варилась в мире моды годами, у меня там не было ни друзей, ни врагов. В лучшем случае я знаю по именам половину из всех этих людей. Несомненно, я знала, что журнал «Pop» обязан своим появлением Кэти Гранд и что он напрямую ассоциируется с ней. Но в моем мире журнал «Pop».. это всего лишь журнал «Pop».
ДБ: Ты не считаешь, что на самом деле тебе только на пользу тот факт, что ты успеваешь понемногу и там и сям: не слишком вовлечена в мир моды, но и искусство поглотило тебя не целиком.
ДЖ: Да, это действительно так. Это позволяет мне не зарываться во все эти дебри. Я предпочитаю думать о себе как об обычном читателе.
ДБ: И ты не пытаешься нажить себе славу, став чье-то преемницей?
ДЖ: Нет, я уважаю Кэти Гранд и надеюсь, что поддержать созданный ею бренд. Но я немного иначе вижу будущее развитие этого журнала. И… о чем вообще речь? Можно подумать в других журналах редакторы никогда не менялись.
ДБ: Американскому журналу «Vogue» уже более ста лет, но во главе журнала побывала не так много редакторов. Ладно. Двигаемся дальше: как прошел аукцион Ив Сен Лорана? Я знаю, тебя заинтересовали эти торги, ты любишь участвовать в аукционах?
ДЖ: Нет, я люблю Ив Сен Лорана, а не аукционы. На самом деле я на настоящем аукционе никогда и не была.
ДБ: Но аукцион Ив Сен Лорана был шикарен!. Я на днях встретил Бетти Катру и она была под большим впечатлением от лотов, выставленных на торгах. «Ни одной бросовой вещи» – так она сказала.
ДЖ: Она была права. Я уверена Кристи получило неплохую выгоду от этих торгов. В выставленной коллекции все вещи были великолепны. Но именно этим и славится Ив Сен Лоран – своим превосходным вкусом.
ДБ: А ты? Что бы ты выставила на торги после своей смерти?
ДЖ: Какой ужасный вопрос! Я очень надеюсь, что поживу еще, по крайней мере, лет 60. А после моей смерти можете забирать все, что захотите. Вы уже составили завещание?
ДБ: Нет. Мне нечего завещать.
ДЖ: Ну, у меня сейчас тоже не так много есть такого, что можно было бы кому-то завещать.
ДБ: А я задумался: что если я умру завтра, кому достанется все то немногое, что у меня есть?
ДЖ: Кто получит все Ваши модные костюмы-тройки? Я бы хотела получить галстук, который на Вас сейчас. Мне нравится узор в горошек.
ДБ: Договорились. А что ты завещаешь мне?
ДЖ: А что бы Вам хотелось от меня получить? О! Знаю! Я завещаю Вам свою коллекцию DVD-дисков по анатомии, которая является моей тайной страстью. Вы не представляете, какая это редкая вещь.
ДБ: Меня вполне удовлетворила работа Фрэнсиса Бэкона, Даша.
ДЖ: Не могу сказать ничего конкретного по поводу Бэкона.
Дерек Бласберк – живущий в Нью-Йорке модный журналист и писатель. Один из редакторов журнала «V» и сайта style.com
Interview magazine. Перевод Татьяна Зеленко.
